Евгений Ройзман (roizman) wrote,
Евгений Ройзман
roizman

Categories:

Побороли

У нас в Екатеринбурге нянечкам в детских садах разрешали устраивать своих детей в группы вне очереди. И все бы ничего, но прокуратура - грозное государево око, надзирая свысока, усмотрела в такой практике непорядок, и обратилась в суд с требованием нянечек обуздать, дабы впредь и никому чтоб неповадно. Ленинский суд уперся и право нянечек отстоял. Прокуратура не смирилась и обратилась в Областной. И Областной суд постановил - никаких поблажек нянечкам, только в общей очереди. Прокуратура грозно сверкнула очами и удовлетворилась.
Дело сделано. И, обратите внимание - без злого умысла.

И вдруг в детских садах не стало нянечек! Кадровый коллапс! Ну не идет никто и все. И хоть ты тресни! Правильно, впахивает нянечка наравне с воспитательницей, а зарплата у нее... 6 095 руб, со всеми надбавками! И единственный стимул идти на эту работу - была возможность устроить своего ребенка в детский садик.
Но это прокуратуре уже неинтересно. Они смотрят, чтобы еще опротестовать и кого еще проверить.

Полагаю, что одна из очень серьезных проблем в стране - это изобилие проверяющих, контролирующих, регламентирующих, надзирающих и стерегущих. Слишком много на одного работающего.

Вот, кстати, красивый пример из прошлой жизни.
Замечательный историк Корепанов рассказал:

"Пеньковый кризис".
(..)
Пенька в России все равно что рожь или строительный лес – основа основ, ее всегда было вдоволь, она была экспортным товаром со времен киевских князей. Пеньку мяли из конопли, росшей повсюду во всяком огороде и целыми полями. Из доброй и средней пеньки вили веревки и канаты, плохая – «костиковатая» – шла на конопать и на грубые канаты, так называемые «суки». Пеньку торговали «косяками» - в каждом по пуду или по два. В XVIII веке пеньку называли в мужском роде: «Костиковат пенек оказался».
На Ирбитской ярмарке почти весь пеньковый торг держался на плечах крестьян Белослудской слободы. (..) С началом заводского строительства за один ярмарочный оборот расходилось от тысячи до полутора тысяч пудов сырой пеньки, не считая шедших отдельной строкою веревок, канатов и «суков». (..)
И вот, радея о заводском деле, Татищев увидел в пеньковом ярмарочном торге явную переторжку – спекуляцию. Хотя всякому торговому человеку ясно, что ярмарки без переторжки не бывает.
31 января 1737 г. он писал из Ирбита тогдашнему своему первому помощнику в Екатеринбурге: «Мой государь! В бытность мою в Ирбитской ярмарке купчина Харчевников доносил, что пенек крестьяне продают от 35 до 37 копеек пуд. А Белослудской-де слободы крестьяне имеют до 5 тыс. пуд скупленного и просят по 45, которым-де и Демидова приказчики дают по 42 копейки. И он сторговал по тому ж. И я ему на оное сказал: что сторговано – то б взял, а впредь больше 40 копеек за пуд чтоб не давал… А сего числа пришел Демидова приказчик и доносил, что он пенек купил с поставкою на заводы по 35. А ныне-де так цену испортили, что никто меньше 45 продавать не хочет, ибо оные мужики белослудские везде по деревням закупают по 35 копеек».
И решив, что сглупил, и желая, чтоб отныне пенька в казну сыпалась сама собою и по твердой при том цене, Главный командир велит принять в Екатеринбурге белослудских мужиков с товаром, и расплатиться за пуд не по 45 ряженых, а по 40 копеек, и впредь запретить им ту скупку по деревням под жестоким наказанием: «И кто имеет – тот может продать сам на ярмарке надлежащею ценою. И оный воровской вымысл и подторговля пресечется».


И так и поступают. И белослудских мужиков «обзадаченных» самим Главным командиром и приведших с ярмарки обоз пеньки, в Екатеринбурге средь бела дня обирают и велят подписаться, «чтоб впредь нигде пенька не скупали и цену не возвышали». И по всем подчиненным командам разлетаются указы: «скупщиков, кои ищут своей прибыли, а не казенной», не пускать на порог, а хозяевам пеньку свою либо везти на Ирбитскую ярмарку, где и торговать по твердой указной цене, либо, не тратясь на провоз, сдавать по той же указной цене заводским начальникам. А тем лишь поспевать каждомесячно рапортовать в Екатеринбург, сколько десятков пудов уже принято и сколь еще ожидается.
Но отчего-то более полугода заводские начальники не рапортуют, а после повторного указа дают знать: «Купить при заводе не сыскалось, и для покупки оного пенька послан отсюда в слободы нарочный целовальник».
Или: «Оный пенек при заводе не куплен, для того что охотников к продаже не было».
Или: «Продавцов и поныне не явилось, и в покупку оного пеньку при здешних заводах ничего не сыскалось».
Или: «При заводе пенька купить не у кого. А в Кунгурский уезд посылать за дальностию и за великими грязями невозможно».
И еще десятка два подобных же рапортов. Сколько заводов – столько рапортов.
Итак, менее чем за год по всему Екатеринбургскому ведомству без злого умысла организован жестокий пеньковый дефицит. И в ожидании следующей Ирбитской ярмарки приходится принимать чрезвычайные меры: у екатеринбургского купца Михаила Бармина сколько-то сырой пеньки и канатов заначено в Тобольске, казенные целовальники прочесывают приписные деревни и добираются до Шадринска и Далматова монастыря, скупку по твердой цене в 40 копеек объявляют уже не только по заводскому ведомству, а и по всей Тобольской губернии и по Пермской провинции.
Нет пеньки. Просто катаклизм какой-то. Говорят о конопляном недороде, о дурных дорогах, о рано грянувшей зиме и о всем прочем, о чем принято говорить в таких случаях. Интересно, как бы обстояло дело с этой самой пенькой, если бы объявили скупку для заводских нужд по всей стране?
Но шутки шутками, а без пеньки никак. Нужно ежемесячно конопатить деревянные фабричные лари, тысячами пудов требуются канаты и «суки» на строительство Гороблагодатских заводов, уже не хватает веревок возить и таскать бревна на заводских куренях, трещат и перетираются веревки и канаты рудничных бадей. А сверх того пеньковые отрепья в смеси с глиной идут на обмазку стен от пожаров, и очередная «башкирская война» требует сотни две пудов на ружейные пыжи, и тут еще подают голос лудильные мастера – на лужение жести тоже потребен пенек, будь он неладен! А впереди маячит ужас весны 1738 года, когда придет время снаряжать караван на Чусовских пристанях. На тридцать снаряжаемых коломенок в казне хранится стратегическая сотня пудов пеньки, а требуется еще два раза по столько. А если полупроконопаченные коломенки с казенными металлами потекут в пути, то вот тогда по-настоящему прошибет холодным потом всех здешних заводских командиров.
…Отправленный на ярмарку 38-го года главный заводской казначей Андрей Порошин имел, как и должно, список потребного на нескольких страницах, но ясно было, что 1 200 пудов пеньки шли главным пунктом. Посланный с ним заводской купчина (закупщик) Иван Харчевников на ярмарке, по деревням заводской и губернской стороны закупил всего 260 пудов: «Да еще надеемо купить до 20 пуд». Само собой по старой «докризисной» цене – по 45 копеек за пуд, и можно сказать, что еще легко отделались.
Почти всю закупленную пеньку – 200 пудов – спешно погнали, минуя Екатеринбург, прямиком на Чусовские пристани. А вдогонку Порошин высказал давно всеми ожидаемое предложение: «Надлежит, по мнению моему, оный пенек, сколько его в год потребно, располагать с прочими работами Белослудской слободы на крестьян, ибо оного наибольше родится оной слободы в деревнях, от чего им обиды не признавается, и в казну будет приходить без излишней передачи и затруднений».
С ним согласились. Всем по горло хватило твердой указной цены. Пеньковый торг на Ирбитской ярмарке взвалили, как и прежде было, на плечи белослудских мужиков, и с тех пор лишь в страшных снах снился заводским командирам пеньковый кризис 1737 – 1738 годов.
Tags: рассказ
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 349 comments
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →