October 4th, 2013

лето

Побороли

У нас в Екатеринбурге нянечкам в детских садах разрешали устраивать своих детей в группы вне очереди. И все бы ничего, но прокуратура - грозное государево око, надзирая свысока, усмотрела в такой практике непорядок, и обратилась в суд с требованием нянечек обуздать, дабы впредь и никому чтоб неповадно. Ленинский суд уперся и право нянечек отстоял. Прокуратура не смирилась и обратилась в Областной. И Областной суд постановил - никаких поблажек нянечкам, только в общей очереди. Прокуратура грозно сверкнула очами и удовлетворилась.
Дело сделано. И, обратите внимание - без злого умысла.

И вдруг в детских садах не стало нянечек! Кадровый коллапс! Ну не идет никто и все. И хоть ты тресни! Правильно, впахивает нянечка наравне с воспитательницей, а зарплата у нее... 6 095 руб, со всеми надбавками! И единственный стимул идти на эту работу - была возможность устроить своего ребенка в детский садик.
Но это прокуратуре уже неинтересно. Они смотрят, чтобы еще опротестовать и кого еще проверить.

Полагаю, что одна из очень серьезных проблем в стране - это изобилие проверяющих, контролирующих, регламентирующих, надзирающих и стерегущих. Слишком много на одного работающего.

Вот, кстати, красивый пример из прошлой жизни.
Замечательный историк Корепанов рассказал:

"Пеньковый кризис".
(..)
Пенька в России все равно что рожь или строительный лес – основа основ, ее всегда было вдоволь, она была экспортным товаром со времен киевских князей. Пеньку мяли из конопли, росшей повсюду во всяком огороде и целыми полями. Из доброй и средней пеньки вили веревки и канаты, плохая – «костиковатая» – шла на конопать и на грубые канаты, так называемые «суки». Пеньку торговали «косяками» - в каждом по пуду или по два. В XVIII веке пеньку называли в мужском роде: «Костиковат пенек оказался».
На Ирбитской ярмарке почти весь пеньковый торг держался на плечах крестьян Белослудской слободы. (..) С началом заводского строительства за один ярмарочный оборот расходилось от тысячи до полутора тысяч пудов сырой пеньки, не считая шедших отдельной строкою веревок, канатов и «суков». (..)
И вот, радея о заводском деле, Татищев увидел в пеньковом ярмарочном торге явную переторжку – спекуляцию. Хотя всякому торговому человеку ясно, что ярмарки без переторжки не бывает.
31 января 1737 г. он писал из Ирбита тогдашнему своему первому помощнику в Екатеринбурге: «Мой государь! В бытность мою в Ирбитской ярмарке купчина Харчевников доносил, что пенек крестьяне продают от 35 до 37 копеек пуд. А Белослудской-де слободы крестьяне имеют до 5 тыс. пуд скупленного и просят по 45, которым-де и Демидова приказчики дают по 42 копейки. И он сторговал по тому ж. И я ему на оное сказал: что сторговано – то б взял, а впредь больше 40 копеек за пуд чтоб не давал… А сего числа пришел Демидова приказчик и доносил, что он пенек купил с поставкою на заводы по 35. А ныне-де так цену испортили, что никто меньше 45 продавать не хочет, ибо оные мужики белослудские везде по деревням закупают по 35 копеек».
И решив, что сглупил, и желая, чтоб отныне пенька в казну сыпалась сама собою и по твердой при том цене, Главный командир велит принять в Екатеринбурге белослудских мужиков с товаром, и расплатиться за пуд не по 45 ряженых, а по 40 копеек, и впредь запретить им ту скупку по деревням под жестоким наказанием: «И кто имеет – тот может продать сам на ярмарке надлежащею ценою. И оный воровской вымысл и подторговля пресечется».

Collapse )